Полёт как отдых от земных забот

 

Владимир Овчаров

Генерал-майор авиации, военный летчик первого класса

 

«Честность любое звание красит»

В.Шиллер

 

 

298

 

Первые впечатления о самолетах

 

С самолётами и лётчиками мне довелось близко встречаться ещё в дошкольном возрасте в годы войны. Проживала наша семья в то время в Ростовской области. Наша местность переживала немецкую оккупацию дважды: кратковременную летом 1942 года и длительную с осени до конца февраля 1943 года.

Помню, как наши безоружные красноармейцы отступали, неспособные уничтожить даже единственный прорвавшийся немецкий броневик. Помню, как первый раз увидел немцев и их лошадей-тяжеловозов. Помню и тяжёлый немецкий сапог на своей «попке» за взятую со стола конфетку в жёлтой обёртке. Помню и первого красноармейца, вступившего на главную улицу нашей глухой деревушки в феврале 43 года. Но особо помню, как немецкий истребитель загнал в сугроб краснозвёздный По-2. На глазах у нас со старшим братом Виктором происходила охота истребителя за нашим тихоходом. По-2 крутился как заяц, уклоняющийся от орла, используя лесопосадки и складки местности. Две очереди выпустил немец, но не сбил этажерку. При третьем заходе наш тихоход зацепил лыжей за сугроб и последовал полный капот. Лётчики выбрались из самолёта и спрятались в лесопосадке. Немец сделал ещё один заход, но без стрельбы. По какой причине он не сжёг «рус фанеру» и не обстрелял спрятавшихся пилотов, судить трудно. Мы с Виктором первыми прибежали к месту падения. Пилоты согласились идти к нам домой, предварительно сняв какой-то очень важный прибор с жидкостью и вращающимся кружком с цифрами внутри. Этим прибором они доверяли нам поиграть, а вернее, подержать его в руках. Спустя годы я понял, что это был предшественник нашего компаса истребителя КИ-13. На следующий день группа взрослых под руководством бригадира Григория Бондаренко при помощи быков возвратила самолёт в нормальное положение и притащила его на главную улицу деревни, замаскировав во дворе у Козловых. Пилотов было два. Один совсем молоденький, а второй непонятного возраста. В наши дни его бы назвали лицом кавказской национальности. На следующий день молоденький пилот убыл в свою часть, а кавказец оставался с нами и вместе со старшими ребятами демонтировал сломанный деревянный винт и одну лыжу. Через несколько дней прилетел По-2 и сел на очищенную от снега улицу. Он привёз новый винт и лыжу, которые установили взамен сломанных. И вот два краснозвёздных агрегата тяжелее воздуха, обдав нас струями морозного воздуха от винтов, строем разбежались по улице и, сделав два захода над столпившимся всем населением деревеньки, способным пребывать на улице, ушли в сторону Ростова-на-Дону. Нам осталась сломанная лыжа, на которой мы катались несколько зим с горки. Жизнь потом сведёт меня ещё пару раз с пилотом кавказской национальности, причём один раз в Балашове. Но об этом позже.

Летом 1943 года недалеко от нашей деревни был организован грунтовый аэродром, на котором базировался штурмовой авиационный полк на самолётах Ил-2. Нам, деревенским пацанам, довелось проводить свободное от хозяйственных домашних работ время в районе аэродрома и общежития, где разместились пилоты этого полка. Мы знали их поимённо и многих по фамилиям. Они поддерживали с нами своеобразные уважительные для нас контакты, не гнали нас от себя, даже допускали в свою вечернюю компанию, где звучала гитара, а иногда и аккордеон. К тому же мы бесплатно смотрели все кинофильмы, привозимые для пилотов. Иногда нам доставались и конфетки или банка американской тушёнки на всю компанию. Мы всегда считали количество уходивших на задание самолетов и тщательно пересчитывали возвращающихся. Не всегда число ушедших равнялось числу прилетевших. Вечером мы уже знали, кто не вернулся. Об этом свидетельствовало вечернее построение с троекратным салютом из пистолетов. Пилоты позволяли нам пострелять из пистолетов в балке по лягушкам. Старшим они давали возможность самим стрелять, а нам с их рук нажимать на спусковой крючок. Отношение пилотов к нам, к тому времени в большинстве своём оставшихся уже без отцов, было самое благожелательное. Иногда нам говорили, что такого-то больше не ждите – он лег у подножия Сапун-горы. Мы знали, что летают они на штурмовку укреплений немцев на линии Миус-фронта.

В один летний, солнечный день, утром мы опять со старшим братом Виктором обратили внимание на прекратившийся звук мотора взлетающего самолёта. Сразу устремили взоры в сторону аэродрома и увидели бесшумно снижающийся штурмовик, который затем скрылся в поднявшейся пыли. Моментально форсировав балку, мы понеслись к месту падения самолёта. Туда же неслись и пацаны с другого конца хутора. Когда мы подбежали к месту падения, то не смогли сразу понять к какой части самолёта относятся различные обломки. Почти одновременно с нами к месту падения примчалась скорая помощь и техническая машина. Вскрыв кабину, они извлекли лётчика и сразу увезли на аэродром. В отношении стрелка я ничего не запомнил. Фамилия пилота – Лутохин. Он остался жив и, выписавшись из госпиталя, часто проводил время в наших компаниях. Учил нас стрелять из пистолета и карабинов, которые были в наличии у многих старших ребят. Мы уходили в заброшенную каменоломню и открывали огонь по нарисованным на камнях силуэтам фашистских вожаков. С места падения добывали обломки плекса и патроны. Из плекса старшие изготовляли мундштуки, из снарядов извлекали порох. Достался нам и фанерный клееный фюзеляж самолёта ИЛ-2, который потом растащили по частям на доски для вымешивания теста.

 

Напоминанием о базировании штурмового полка вблизи нашей деревни осталась в начале главной улицы могила подполковника Коржова. Кто он был по должности, я не знаю. При облёте самолёта на взлёте у него загорелся двигатель и при приземлении вне аэродрома самолёт взорвался. Пилот погиб. Стрелка, говорили, у него не было. Сам я этот полёт не наблюдал, да и взлетал он, как говорили старшие ребята и взрослые, в обратном направлении от нашей деревни. Проводы подполковника Коржова я запомнил, так как намечался многоствольный салют, и мы, пацаны, боясь, чтобы не полопались барабанные перепонки, в момент салюта затыкали уши пальцами. За могилой Коржова жители любовно ухаживали до перенесения её на центральную усадьбу совхоза в 1965 году.

 

Мои университеты

 

Очевидно, в силу детских впечатлений от контактов с лётным людом вся моя жизнь и моего старшего брата Виктора были связаны с авиацией. Виктор в 1951 году стал курсантом Балашовского училища лётчиков. В 1952 году в первые послевоенные годы ещё при жизни Иосифа Виссарионовича Сталина я поступил в 10 Ростовскую спецшколу ВВС. Мальчишками многие из нас лишились отцов, а некоторые и обоих родителей. Большинству из поступивших на учёбу уже довелось услышать печальные казённые слова извещений о гибели отцов: «Ваш муж и отец, проявив геройство и мужество, пал смертью храбрых в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Вечная память!» Война заложила в каждого из нас прочный фундамент патриотизма, мало кто из нас не мечтал в те дни стать защитником первого в мире социалистического Отечества? Заявления о поступлении в спецшколу написаны нами исключительно будучи комсомольцами. Узенькие погоны спецшкольников, сталинских соколят, одели мы на свои худенькие плечи уже в первые годы после знаменитой речи Уинстона Черчилля в Фултоне с призывом к крестовому походу против коммунизма. К тому времени уже был сколочен блок НАТО. Уже Трумэн размахивал ядерной бомбой, а вокруг Советского Союза создавалась цепь военных баз, втягивались в число наших противников всё новые государства. Уже был утверждён план нападения на СССР с применением 300 ядерных боеприпасов (ДропШот). На первом году нашей учёбы в спецшколе страна потеряла великого Сталина. Неподдельное горе захлестнуло страну. На траурных митингах многие искренне рыдали. Никто не смог дать гарантий, что страна сумеет жить без Сталина, что нас не раздавят враги, что мы сумеем уцелеть! Наш спецшкольник Паша Потапов из второй роты в дни траура исчез из школы. Отсутствовал около двух недель и его успели приказом отчислить от дальнейшего пребывания в наших рядах. Появился он в стенах спецшколы оборванный и грязный через несколько дней после похорон И.В.Сталина. Объяснил он своё отсутствие поездкой на похороны в Москву, куда добирался безбилетником на крышах вагонов или в тамбурах, в самой Москве чудом остался в живых в давке. Но у гроба Сталина прошёл и от имени всех нас, ростовских спецов, простился с вождём советского народа. Приказ об отчислении был отменён.

 

В процессе обучения в спецшколе личный фундамент патриотизма в сознании каждого из нас был многократно укреплён и ко времени смены узеньких спецовских погон на полноценные голубые курсантские погоны мы понимали себя полноправными патриотами, надёжной сменой настоящим сталинским соколам, победивших асов гитлеровского «Люфтваффе». На первом курсе училища мы впервые услышали о негативных, трагических сторонах истории нашей страны вследствие узурпации власти в партии и в стране И.В Сталиным. Об этом мы узнавали из просачивающихся к нам сообщений преподавателей-коммунистов, которым довели закрытое письмо Центрального Комитета партии с изложением доклада на ХХ съезде партии «О культе личности И.В.Сталина». Преподаватель тактики майор Котляров на наших глазах снял со стены портрет Сталина с бранными словами о том, что оказывается он зря молился на этот образ всю войну, который казался ему выше бога, а оказался крупным негодяем. Для многих из нас это прозвучало как гром среди ясного неба, начиналось мучительное переосмысливание неоднозначной роли Сталина. Так или иначе ХХ съезд нанёс первый удар по нашему патриотическому фундаменту и оказал определённое влияние на формирование мировоззрения нашего поколения. Безусловно, впоследствии заметное воздействие оказывали и другие события, но первым импульсом, заставлявшим мыслить по-другому, чем раньше, я считаю ХХ съезд партии. Не смешивая вину Сталина с виной партии, свято веря в чистоту партии, на втором курсе обучения наши однокурсники-отличники учёбы из чисто патриотических побуждений начали вступать в ряды партии. Гораздо позже уже в зрелом возрасте, пройдя ряд должностей в том числе на партийной работе, насшибав дополнительно немало шишек, горько признавая поражения, пришлось убедиться, что партия, разоблачив культ личности, не разоблачила свой культ, культ однопартийной системы, то есть режима диктатуры, допустимой только на ограниченный период времени при переходе от тоталитарного режима к демократическим формам управления страной. Наверное сегодня неправомерно ставить в вину партии, что она одновременно с разоблачением культа личности Сталина не внесла коренных изменений в нормы партийной жизни, предотвращающие возрождение культа новой личности. Но в последующем в бытность Н.С.Хрущёва и позднее при выработке норм партийной жизни неоднократно были возможности перейти от однопартийной системы руководства страной к многопартийности, возможно сначала даже путём снятия запрета на фракционную деятельность внутри партии. Необходимо было своевременно признать оппозицию и уважать её во благо развития страны по цивилизованному пути. Но принятие такого решения, не доводя страну до стагнации, оказалось непосильным руководству КПСС, что и привело партию к загниванию, страну к застою и необходимости «перестройки» под руководством олигархов. О годах учёбы в спецшколе я поделился воспоминаниями на страницах книги «Крылья нашей юности». Поэтому перехожу к этапу обучения в Балашовском училище лётчиков. Выбор Балашова был сделан не без учёта факта обучения в нём ранее старшего брата Виктора Овчарова.

 

Балашовское военно-авиационное училище лётчиков

 

В Балашовское военно-авиационное училище лётчиков я был направлен по окончании 10-й Ростовской спецшколы ВВС в июле 1955 года в составе группы из 25 человек. Среди них были Володя Подкопаев, Витя Левашко, Вася Короленко, Коля Денищенко, Гена Дранников, Иван Супрунов (Вано), Витя Лобода и другие. После прохождения медицинской и мандатной комиссий нас осталось 18 человек. Окончило училище 16.

По прибытии нас разместили в казарме, которая именовалась приёмником-распределителем. Жили по строгим правилам воинского распорядка дня. Наша группа не в полной мере оказалась готова к этим условиям.

Многим из нас наверняка запомнился эпизод на прогулке после вечерней проверки с исполнением строевой песни. Наша группа не исполнила команду сухощавого на вид старшего лейтенанта: «Песню! Запевай!» И не в силу коллективного сговора, а в связи с тем, что мы не были научены исполнению строевых песен в спецшколе, так как у нас не практиковалось проведение вечерних прогулок: мы проживали на частных квартирах. И запевалы у нас к тому времени тоже не было. После третьей команды «Песню запевай!» и нашего молчания последовала команда «Бегом марш!» И мы, молодые и резвые, побежали! По рядам прошло согласование «Рванём, и он отстанет!» Событие происходило в сумерки, бежали мы по направлению к 217 километру. Скоро мы убедились, что предложенный нами темп устраивает щуплого старшего лейтенанта, так как он не отставал от нас ни на шаг. Когда многие из нас выбились из сил, старший лейтенант бежал рядом совершенно спокойно. А когда мы самостоятельно перешли на шаг, последовала команда «Бегом марш!». И мы опять побежали! Гимнастёрки на нас стали мокрыми, но бег продолжался. Когда мы стали совсем задыхаться, последовала команда о переходе на шаг. По прибытии в казарму нас отпустили к умывальнику, чтобы приготовиться к отбою, где мы поделились своим казусом с курсантами старшего курса, от которых услышали: «Салаги! Старший лейтенант Стёпин многократный чемпион Воронежского военного округа по марафонскому бегу!»

На следующий день после вечерней проверки на прогулке в гарнизоне звенела песня «Эх, тачанка-ростовчанка!» Постепенно репертуар заметно расширялся. По ходу работы мандатной комиссии группу казаков – разбойников постепенно распределили по разным взводам и ротам, и донской коллектив, как самостоятельная единица, прекратил своё существование.

О пребывании в теоретическом батальоне курсантов у меня сохранились весьма туманные воспоминания. Помню только, что не было ни одной свободой минуты, а самым грозным начальником являлся старшина роты – старшина сверхсрочной службы Григорий Середа. Авторитет его был непререкаем! По прошествии нескольких лет, следуя проездом через Балашов и случайно встретив своего старшину на перроне вокзала, я непроизвольно первым отдал ему честь. И он вспомнил мою фамилию, хотя за прошедшие годы перед ним прошли сотни курсантов.

 

Взрывпакеты вместо гранат

 

В начале 1956 года нас передали в лёгкий полк в/ч 55160. Командиром полка был в то время полковник Салов, начальником штаба подполковник Сумарев, заместителем по политической части подполковник Ананьев. Зачислили меня в третью эскадрилью подполковника Савкина Петра Евменовича, заместителем был майор Ярмош Федор Сидорович, командир звена капитан Покидченко Борис Михайлович, лётчик-инструктор Гарнов Михаил Фёдорович. Жизнь под полковым началом принесла некоторые облегчения.

В моей памяти об этом периоде до начала лётной практики сохранился опять же один эпизод. По программе общевойскового обучения с нами было проведено тактическое занятие с выходом в поле и розыгрышем перехода от наступления к обороне. Нам были выданы холостые патроны к карабинам СКС и автоматам Калашникова, которых в эскадрилье было всего два. Были эти автоматы закреплены за Борисом Стадниченко и за мной. Когда наш наступательный порыв выдохся, мы перешли к обороне на рубеже речки Ветлянка. Нам выдали вместо гранат злополучные в последующем взрывпакеты. Должного учёта израсходования их налажено не было, что позволило краснодарскому спецу Коле Крамарову (между нами «Дядька») сэкономить один взрывпакет и принести его в вещмешке в казарму. А дальше все пошло по известному сценарию, «если в первом акте на стене висит ружье, то в третьем акте оно непременно должно выстрелить».

И вот в один из зимних вечеров кому-то из сменившихся после суточного наряда курсантов, прибывших в казарму раньше основной массы, находившейся в учебно-лётном отделе на самоподготовке, пришла в голову мысль выбросить взрывпакет из окна казармы, выходившего к забору гарнизона. Виктор Титов (кстати, поступивший в училище после того, как отслужил полностью срочную службу в Главном штабе ВВС), встал на армейскую табуретку, взял в руки взрывпакет, открыл форточку, а Коля Крамаров поднёс спичку к бикфордову шнуру. Когда шнур загорелся - Титов попытался выбросить взрывпакет в форточку, но в момент броска она под порывом ветра предательски закрылась, и взрывпакет упал в пространство между двойными рамами окна. Все оцепенели! Длилось это несколько секунд, показавшихся очень длинными. Но никто из числа поджигателей и наблюдателей даже не пошевелился. Сверкнуло пламя, взметнув чёрный султан дыма. Казалось, казарма глубоко вздохнула. В огромном окне не осталось ни одного целого стекла, а на заправленных кроватях и на полу ровным слоем блестели мелкие осколки. За окном температура держалась ниже 20 градусов. Мне довелось присутствовать в этот торжественный момент в казарме и увидеть весь ужас в глазах исполнителей и вбежавшего в казарму молоденького лейтенанта, дежурного по полку. Началось расследование. После того, как было достоверно установлено, что поджигатели не являются врагами народа и засланными диверсантами, а всего лишь любители фейерверков, их на некоторое время лишили нашего общества, поместив на гауптвахту на максимальный срок. К нашей общей радости, их оставили в наших рядах, и они успешно закончили училище. Виктор Титов по выпуску был направлен в Красноярское управление ГВФ, а Коля Крамаров в Дальнюю авиацию.

 

Вывозная программа на полевом аэродроме Святославка

 

Наша 3-я эскадрилья летала на полевом аэродроме Святославка. Обычная лагерная жизнь: 3.30 – подьём, 5.00 - разведчик погоды уже в воздухе, в 6.00 – весь рой самолетов гудит и один за другим разбуженные, но не совсем проснувшиеся юные создания-мечтатели уходят в утреннее небо.

Годы и опыт личной работы оставляют неизменной оценку труда всех лётчиков – инструкторов. Невозможно понять истоки и предел их трудолюбия и жизнестойкости! У каждого инструктора было шесть-семь курсантов, никогда не летавших самостоятельно. Инструктор, не вылезая из кабины, гудит с ними целый лётный день, выключаясь только на дозаправку. В этот промежуток времени он успевает проглотить стартовый завтрак. Святые люди! К таким я отношу моего первого лётчика-инструктора Михаила Фёдорович Гарнова. Выпустил он меня в первый самостоятельный полёт 23 июня 1956 года.

В летный экипаж курсантов лётчика-инструктора Михаила Фёдоровича Гарнова входили: Толя Малыхин, Валентин Михайлов, Володя Подкопаев, Игорь Попов, Анатолий Пучков и я. Наиболее близкие отношения у меня сложились с Валентином Михайловым из сталинградских спецов. Мне импонировал бойцовский характер Валентина с обострённым чувством справедливости. Инструктор часто планировал нам совместные полёты. Летал Валя чисто и смело, пилотаж в зоне выполнял в комплексе, не размазывая. Из него мог бы получиться хороший лётчик-истребитель. К тому же Валентин прекрасно, в моем понимании, играл в футбол, соперничая с Колей Маменко из Харьковской спецшколы, был никогда неунывающим шутником, а порой даже на грани шкодника. Мне довелось встречаться с ним после выпуска в Ташкенте, где он стажировался в Аэрофлоте, затем в гарнизоне Белая под Иркутском (но без Церкви, как шутили летчики, имея ввиду аэродром Белая Церковь на Украине) и мельком в аэропорту Волгограда, где он проходил службу в системе Управления воздушным движением. В одной из встреч он мне рассказал, что в суматохе с упаковкой в чехлы для матрасов выданных лейтенантских вещей он в «кукушечьей» манере презентовал двухпудовой гирей кого-то из наших однокурсников. Насколько этот факт соответствует действительности, не знаю, возможно, он и здесь пошутил.

В одной эскадрилье со мной проходил вывозную программу на самолёте Як-18 мой однокашник Иван Супрунов – своеобразный талисман нашей 10-й Ростовской спецшколы. Уроженец Сальских степей - был он предельно сухощавый и жилистый, мог без подготовки выступать в любом виде спорта и показывать результаты не ниже 3-го спортивного разряда. Физиономию нашего «Вано» могут представить многие, такие не забываются пожизненно. Чем-то она напоминала облик немецкого лётчика из кинофильма «Небесный тихоход». Могла запомниться надолго физиономия нашего Вано и ленинградским спецам от первой встречи с их группой в привокзальном скверике узловой железнодорожной станции Лиски, где и мы и они выполняли пересадку на поезд до Балашова. Когда мы вошли в скверик наши коллеги из Ленинграда уже разместились на скамейках скверика. Поскольку вид нашего Вано в спецовской летней форме с погонами, но без ремня с заправленной в брюки гимнастёркой и болтающейся на голове фуражкой на два минимум размера больше его головы выглядел мягко говоря непрезентабельным, то вожак или смельчак из «питерских», подойдя к Вано резким движением надвинул на нос ему фуражку, сопровождая вероломное нападение вопросом: «Откеля будете?!». Вано поправил фуражку, и, повернув её козырьком назад, движением кобры отправил оскорбителя в нокаут. В последующем ленинградцы с нами предпочитали не вступать в любые контакты. Вано лётчиком стать не довелось. Он был отчислен по лётной неуспеваемости после нескольких проверок на допуск к самостоятельным полетам. Последним проверял его и принимал окончательное решение заместитель начальника училища по летной подготовке полковник Иванов. Для нас, ростовчан, его отчисление стало глубоким огорчением, так как вывозная программа им усваивалась без заметных для нас отклонений. Очень переживал за него и его инструктор лейтенант Савельев. Я и сейчас полагаю, что наш «Вано» по непонятным причинам не смог показать свою готовность к самостоятельному вылету, и мы потеряли хорошего лётчика. Уверен, что Иван Супрунов не мог пропасть безвестно. На первом курсе покинул наши ряды по состоянию здоровья и ростовчанин Виктор Лобода.

 

Обучение на тяжелом самолете Ли-2

 

По окончании обучения на лёгком типе самолёта ЯК-18 меня в составе группы направили для продолжения обучения на тяжёлом типе самолёта Ли-2 в г. Ртищево. Командиром полка был полковник Медведев Захар Павлович, нашей 3-й эскадрильей командовал майор Сокол Григорий Григорьевич. Командиром отряда непродолжительное время был капитан Ташу, до прибытия в училище являвшийся личным шеф-пилотом командующего войсками Воронежского военного округа генерала армии Белобородова. Это был единственный лётчик первого класса в училище. При ознакомительной беседе с ним он показался мне похожим на того лётчика кавказской национальности с упавшего в районе нашей деревни По-2. Я осмелился и спросил его о том, не случалось ли ему воевать в районе Ростова-на-Дону, и не сбивал ли его немец? Посмотрев на меня, он спросил: «Ты кто: Виктор или Владимир?». Я сообщил ему, что Виктор уже закончил Омское училище лётчиков и проходит службу на Камчатке. К 23 февраля командиру отряда было присвоено звание «майор», на грудь повешены сразу два ордена Красной звезды (за выслугу лет и за налёт в сложных метеоусловиях) и он убыл к прежнему месту службы. Встретил я его ещё один раз, теперь он руководил полётами в аэропорту города Воронежа. После его убытия командиром отряда стал мой инструктор капитан Панасенко. Кратковременно инструктором в наш экипаж был назначен капитан Малюк, который вскоре убыл в строевую часть на Камчатку.

Основным моим инструктором стал капитан Кулинич Василий Иванович, по случайному совпадению обучавший моего старшего брата Виктора. Виктор в 1953 г. окончил полный курс Балашовского училища, но был направлен в Омское училище для продолжения обучения на самолёте Ил-28. В следующем году он закончил его и был направлен в бомбардировочный полк на Камчатку. При удобном случае, особенно после допущенного «козла», Василий Иванович говаривал мне с упрёком: «А Виктор лучше летал!». Согласен с Василием Ивановичем и сейчас. С Виктором мне довелось через много лет встретиться по службе в одном полку и даже летать в составе одного экипажа, меняясь рабочими местами. Действительно, Виктор летал чище меня. К сожалению, его уже нет в этом мире.

 Василий Иванович выпустил меня из училища по первому разряду. В дальнейшем мне довелось пару раз встречать Василия Ивановича на промежуточных аэродромах необъятных просторов Советского Союза. В состав курсантов инструктора Кулинича входили Толя Капитанец, Борис Самарин, Слава Степанов, Володя Стулин, Егор Сычёв и я. Наиболее тесные, доверительные отношения у меня установились с Борисом Самариным и Володей Стулиным, которые, к сожалению, уже закончили свой жизненный путь. Володя Стулин погиб в авиационной катастрофе, будучи командиром отдельной эскадрильи в Ростове-на-Дону. Борис Самарин умер в результате инфаркта миокарда. Мне довелось провожать их обоих в последний путь.

 

Старшина экипажа и старшина эскадрильи Слава Степанов

 

Старшиной экипажа и старшиной эскадрильи был Слава Степанов. Нелёгкая ноша легла на его юношеские плечи - быть старшим над своими сверстниками и однокашниками. К чести Славы он никого из подчинённых к себе не приближал, все курсанты были для него равноудалёнными. Он являл собой образец требовательности, справедливости и глубочайшей порядочности. Летал он также красиво и чисто. Не случайно он в числе первых из наших однокурсников вырос до командира самой мощной по боевому потенциалу дивизии и более шести лет руководил 106 дивизией стратегической авиации. Ранее этой дивизией командовали дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Александр Игнатьевич Молодчий, Герой Советского Союза генерал-полковник авиации Василий Васильевич Решетников. Рано в молодом возрасте Славу отстранили от лётной работы по состоянию здоровья. Не с первого назначения на наземной работе кадровые органы нашли ему достойное применение. Со временем кадровая ошибка была исправлена, и Слава много пользы принес на штабной работе в должности первого заместителя начальника Штаба Дальней авиации. Уволен Слава в эпоху перестройки, далеко не достигнув своего «потолка некомпетентности», с большим потенциальным запасом руководства воинскими коллективами. В настоящее время Владислав Алексеевич Степанов на протяжении нескольких лет является первым заместителем председателя комитета ветеранов Дальней Авиации, то есть практически организует всю работу комитета. А ветераны Дальней Авиации имеют возможность ежегодно встречаться в апрельские дни в ЦДСА на площади Коммуны. Во встречах всегда принимает участие командование Дальней Авиации. И за всем этим незаметно стоит наш однокурсник, а мой «одноэкипажец» Владислав Алексеевич Степанов.

 

Спецшкольники Юра Князев и Володя Кипятков

 

Запомнился мне как «своеобразный барометр справедливости» распоряжений командования по отношению курсантской массы липецкий спецшкольник Юра Князев, являвшийся признанным неформальным лидером коллектива. Суровый с виду Юра был по характеру добрым, не терпел неоправданного насилия, но на конфликт с командирами никогда не выходил, хотя оценку действиям руководства никогда не скрывал для установления своеобразной «обратной связи».

 

291

 

На втором курсе по состоянию здоровья покинул наши ряды московско-киевский спец Володя Кипятков. Для коллектива это тоже была потеря. Володя обладал умением разрядить одним словом или фразой любую напряжённость. Он не потерялся на гражданке. Никогда на протяжении всей жизни у него не повторилось то головокружение после перенесённого на ногах гриппа, которое преградило ему путь в небо.

 

Остафьево

 

По выпуску из училища я получил направление в 89 транспортный полк 226 вспомогательной авиационной дивизии Дальней авиации, базировавшейся в гарнизоне Остафьево в Московской области. В эту дивизию из Балашова в декабре 1957 г. прибыла большая группа выпускников училища для получения налета на самолетах Ли-2 перед переучиванием на боевую технику, состоявшую на вооружении частей Дальней авиации.

Прибыл я вместе с Борисом Самариным, Володей Стулиным, Володей Подкопаевым, Толей Гамаюновым, Колей Осадчим, Алексеем Гармашем, Вадимом Савельевым, Володей Барановым, Борисом Литвиновым, Эдуардом Лысенко, Олегом Голубевым, Александром Белевцевым, Мишей Золотухиным, Валентином Васильевым, Володей Красновым. Всех не упомнить сегодня. В памяти вращается цифра в 66 человек. В Остафьево я не засиделся. Возможно, с целью задействовать наше свободное время, была организована художественная самодеятельность с элементами соревнования между двумя братскими полками дивизии – 89 и 104 ТАП. Не будучи одарённым природой талантами, я всячески уклонялся от посещения репетиций сводного полкового офицерского хора. О посещениях репетиций регулярно докладывалось руководству эскадрильи, которое учитывало это обстоятельство при планировании командировок, особенно рейсы за границу – в том числе в Германию, Польшу, Венгрию. Сложилось так, что не участник художественной самодеятельности не мог прорваться за кордон. И когда многие мои однокурсники побывали уже во многих заграницах, на одном из утренних построений на вопрос был ли я вчера на репетиции, я попытался обмануть, сказав, что был. Далее командиром было объявлено, что …«Завтра в Берлин пойдёте!». Ответственный за посещение репетиций, наш однокашник, привезший уже к тому времени из родной деревни двухрядку-гармонь, не смог стерпеть мою вероломную ложь и быстро доложил командиру: «Этот ни разу на репетиции ещё не был!». Командир спокойно произнёс следующее: «Берлин отставить! Начальником караула № 1 с гауптвахтой на 23 февраля пойдёте! И возможно задержитесь там на недельку-другую!»

Многие мои однокурсники остались в Остафьево (как нередко шутили однокашники «под стенами Кремля») до конца службы, со временем обзавелись семьями, жильём и менять место службы особого желания не имели.

 

79 ТБАД Чаган

 

В конце 1958 года я добровольно убыл на укомплектование воссоздаваемой 79 тяжело-бомбардировочной авиационной дивизии Дальней авиации. Из Остафьево в Чаган Семипалатинской области в то время переводили экипаж ЛИ-2, в котором правым летчиком был Володя Подкопаев. Он очень не хотел уезжать из Остафьево. Мне же командир эскадрильи Анатолий Тимофеевич Лосев сказал, что в Остафьево переместиться с правого сиденья на левое, не имея “лохматой руки” в Москве, практически невозможно. А у меня было желание стать командиром корабля! Летать самостоятельно, как мой старший брат Виктор, который в то время летал на реактивном Ил-28 на Камчатке уже в должности командира звена. Я предложил Володе поехать вместо него, с чем он с радостью согласился, однако ехидно отвернувшись от меня заметил при этом: ” В Казахстане одним верблюдом будет больше!”. Через полгода Володе после сокращения дивизии пришлось уехать в тот же Чаган, где он недолго полетал и был уволен. При встрече его в Семипалатинске я не удержался от собственного ехидства и сказал: “Теперь здесь еще на одного верблюда стало больше!”

 

Прослужил я в частях дивизии и частях центрального подчинения, находившихся в посёлке Чаган, до 1966 года. Здесь я стал семейным человеком, отцом сына Виктора, и командиром корабля самолёта Ан-12. О том, чем знаменит был в те годы Семипалатинск, сегодня известно всему миру. Некоторые из нас, чаганцев, дали в то время пожизненную подписку о неразглашении доверенных нам тайн. И в настоящее время с нас никто не снял эту подписку, так как государство, которому мы её давали, исчезло, забыв о подписантах. Столкнулся я с этим обстоятельством при оформлении заграничного паспорта. Получил отказ по странному неестественному умозаключению: государства уже нет, а его государственные тайны кто-то охраняет. Пришлось обращаться в органы суда и прокуратуры. Паспорт выдали.

 

В одном из контрольных полётов ночью в Семипалатинске на самолёте Ан-12 в (незагерметизированной кабине на практический потолок самолёта) с инспектором-лётчиком дивизии подполковником Русяевым, на высоте более 10000 м бортовой техник доложил о загорании контрольной лампочки критического остатка масла на 4 двигателе и быстром темпе его убывания. Мною было принято решение о немедленном выключении двигателя и флюгировании винта. После благополучной посадки руководство и инспектор говорили о поспешности принятого решения. Через несколько дней эти разговоры развеяла шифровка о лётном происшествии в одной из частей ВТА в аналогичных условиях: из-за отсутствия масла на двигателе возник пожар с последующей катастрофой. Промедление с флюгированием из-за образовавшейся в полёте негерметичности маслосистемы привело к полному выбиванию из двигателя масла, являвшегося одновременно рабочей жидкостью для выключения двигателя и флюгирования винта.

Помню инцидент с опрокидыванием самолёта Ан-12 на хвостовую пяту на стоянке ночью на аэродроме Белая, под Иркутском, в условиях ураганного ветра из-за предельно задней центровки самолёта. В ходе расследования было установлено, что для полёта груз был размещен в пределах рекомендуемой центровки, а на стоянке, когда экипаж и пассажиры в количестве 14 человек, располагавшихся в полёте в кабине расчёта, покинули самолёт, центровка сместилась к предельно допустимой задней, и ураганные порывы ветра посадили самолёт на хвост. Этот случай заставил меня заняться разработкой центровочной линейки для этого типа самолёта. Не имея инженерного образования, мне пришлось много времени затратить на выполнение необходимых расчётов до официального принятия её к практическому использованию.

 

«То, о чём не должен знать враг, не говори и другу!»

 

В Семипалатинске одним из моих сослуживцев по предыдущему месту службы был преподан мне на всю жизнь урок воспитания высокого чувства бдительности. Произошло это при следующих обстоятельствах: в субботний зимний солнечный день на наш режимный аэродром прилетел экипаж из полка, в котором я ранее проходил службу. Допуск на этот аэродром предоставлялся только лицам, имеющим допуск органов по форме № 1. Мне было поручено встретить этот перелётный экипаж, с членами которого я был знаком по прежнему месту службы. В личной беседе с одним из членов прилетевшего экипажа, отвечая на специально заданный мне вопрос, я открытым текстом назвал предназначение одного из режимных объектов аэродрома. Мой бывший сослуживец не стал делать мне замечание об излишней болтливости, но по возвращении к месту службы доложил о нашей беседе в соответствующие органы. Меня вызывали в соответствующую «контору» и предъявили обвинение в разглашении государственной тайны. Последовали неприятности по службе, но допуска к работе я не был лишен, так как было установлено, что разглашённые мною сведения не стали достоянием империалистических разведок и были мною «доверены» лицу, имеющему допуск к обладанию такими сведениями. После такой встряски я поверил в правоту призыва-заповеди: «То, о чём не должен знать враг, не говори и другу!». Поначалу была горькая обида на бывшего сослуживца, мог бы и лично поправить. А вот прислушался ли бы я тогда к его замечанию и сделал правильные выводы, я не уверен! За любую науку, за любую школу надо благодарить! Я ему благодарен. Возможно, он уберёг меня от большей неприятности.

 

«Один из мушкетёров Дюма со временем переквалифицировался в священники и даже стал епископом!» А. Дюма

 

Осенью 1965 года моё должностное положение, позволяло мне поступать в Военно-Воздушную академию. Написав рапорт, стал посещать подготовительные курсы при Доме офицеров. Однажды начальник отдела кадров вызвал меня к себе и сообщил, что в Москве рекомендуют переписать рапорт и заменить командный факультет ВВА на военно-воздушный факультет ВПА имени В.И.Ленина. Предложение было абсолютно для меня неожиданным - я никогда не представлял себя в роли профессионального партийного работника. К тому же с определённого времени я имел некоторое предубеждение к этой профессии. Я не задумываясь, отклонил кадровое предложение. А предубеждение имел после всем известного моим однокурсникам факта отчисления из наших рядов сталинградского спеца Юрия Веригина. Мы с Юрой были в добрых отношениях, симпатизировали друг другу. В день, предшествующий тому злополучному, мы с Юрой стояли вместе во внутреннем наряде, на самоподготовке естественно не присутствовали и не были подготовлены к занятиям следующего дня. На следующий день закон подлости сработал в полном объёме – Юрий получил три двойки (насколько сохранила память: по военной администрации - майор а/с Осляк, самолётовождению - подполковник Альпер, метеорологии - подполковник Смирнов). На беду, с проверкой в училище прибыл старший политработник ВВС Воронежского военного округа генерал Деревянкин или Деревянко. Завладев негативной информацией, он убыл восвояси. Даже не встретившись и не побеседовав с Юрой, он добился издания приказа об отчислении его из училища по слабой успеваемости, хотя ко времени подписания приказа двойки были перекрыты 4 и 5. Не помогло и ходатайство глубокоуважаемого нами начальника училища, в то время ещё полковника, Афонина Николая Григорьевича об отмене приказа об отчислении. И Юра со слезами на ещё более вытянувшемся веснушчатом лице надел погоны рядового и служил диспетчером по перелётам при штабе училища. Юра всё же в дальнейшем лётчиком стал и летал уже в Аэрофлоте в родном городе Волгограде. Этот эпизод дал мне право иметь предубеждение в справедливости принимаемых политработниками решений.

Через некоторое время кадровик мне повторно напомнил о необходимости переписать рапорт на учёбу. И на этот раз я посчитал предложение несерьёзным и тоже ответил отказом. В дальнейшем события приобрели для меня явно негативный оттенок. Очередной проверяющий из Москвы на моё несогласие переписать рапорт дал мне в присутствии руководства дивизии недельный срок на размышление. В случае отказа распорядился никуда на учёбу не отпускать, по службе не продвигать, из гарнизона не перемещать.

Настойчивому предложению поступать в ВПА могло способствовать то обстоятельство, что к этому времени коммунисты части избрали меня секретарём партийного бюро и выдвинули в члены группы партийно-государственного контроля дивизии. По результатам работы этой группы был издан приказ Министра обороны «О неудовлетворительном состоянии хозяйственно-финансовой деятельности в 245 АТБ Дальней Авиации», а проще говоря, о расхищении материальных ценностей в значительных размерах. Посоветовавшись с бывшим командиром дивизии генерал-майором авиации Леонидом Ивановичем Агуриным, с которым мне доводилось ранее летать в составе одного экипажа и ушедшим от нас к тому времени с повышением в должности, я переписал рапорт. Леонид Иванович убедил меня не отказываться от предложения политорганов, так как политработникам предоставлено право лётной работы. Не единичны факты перемещения летающих политработников на командно-штабные должности. В беседе он обронил примерно такую фразу: «Один из мушкетёров Дюма со временем переквалифицировался в священники и даже стал епископом!». Мне пришлось проштудировать творчество Александра Дюма и убедиться в глубоких литературных познаниях моего командира-наставника.

 

Подготовка к экзаменам в донских степях.

Мои казачьи корни.

 

Перед убытием для сдачи вступительных экзаменов в академию я готовился к ним дома в донских степях. В то время офицерский состав в отпуске обязан был становиться на временный учёт в районном военном комиссариате. При постановке меня предупредили, что ещё необходимо представиться председателю райисполкома. Не уверен, что такие порядки были введены повсеместно. Но перечить не стал и заехал в райисполком. После доклада секретаря председатель не стал мариновать меня в приёмной и принял без очереди. В ходе беседы выяснилось, что властвующий председатель райисполкома в прошлом - подполковник авиации, выпускник Качинского училища лётчиков – истребителей, бывший лётчик-истребитель, участник войны уволен в запас в числе хрущёвского миллиона двести тысяч. Он пригласил меня приехать в очередную субботу на территорию отделения конезавода, которая мне была известна. Прибыл я туда на мотоцикле с коляской, который привёз из Семипалатинска до Москвы самолётом, а далее до Ростова ехал своим ходом с молодой женой Валентиной, кстати, умевшей водить мотоцикл с коляской с завидным бесстрашием. На месте встречи во дворе были сколочены столы, вокруг на табуретках разложены доски для сидения. Компания собралась человек 12-15. Одни мужчины. Женщины слегка показывались возле горевшей на дворе печки, но близко не подходили и в разговоры не вступали. Когда сели за стол, во главе восседал председатель райисполкома. Перед каждым стоял гранёный стакан и на газетке располагался малосольный огурчик. Налиты полные стаканы и звучит первый полный скромности тост « За нас, за казаков! Слава богу, что все мы казаки!». Меня содержание тоста смутило, и я вместо чокания с мужчиной, находившимся справа от меня, спросил его, а как же мне быть, ведь я не казак. И здесь произошло непредвиденное – подобно «эффекту домино», все стоявшие за столом дружно без какой-либо команды почти одновременно опустили стаканы на стол. Произошла заминка, которую разрядил председатель райиспокома Алексей Иванович. Он обратился к присутствующим со словами: “Станишники, вы знаете такого-то”,- и назвал имя и фамилию деда моей матери. Затем спросил, знакомо ли имя отца моей матери, а затем назвал имя моего отца, заметив при этом, что он был первым председателем колхоза на этой территории. Публика отвечала, что помнят и знают. Тогда Алексей Иванович сообщил, что эти лица приходятся мне прадедом, дедом и отцом и что не моя вина, что я не знаю своих казачьих корней и что я не один такой. Далее он провозгласил тост за вновь обретённого казака. Теперь ко мне подходили и стучали об мой стакан, улыбались. Потом Алексей Иванович дополнительно сообщил, что я лётчик и уже капитан, и что самостоятельно летающий пилот не может не являться не казаком, так как в самолёт все пересели с лошадей. Далее он каламбурил по поводу слухов о казаках, как горьких пьяницах, и тут же утверждал, что казаки пьют исключительно только в двух случаях: когда огурчик есть и когда огурчика нет. В ходе нашего застолья я видел, что кто-то куда–то отлучался и что-то приносил. Когда вечеринка закончилась, и я подошёл к мотоциклу, то два станишника подошли к мотоциклу, отстегнули тент на коляске и положили туда еще мокрого жеребёнка, завёрнутого в мешковину. Я не понял суровости происходящего и попросил забрать маленького, так как у меня скоро заканчивается отпуск. Тогда станишники крепко сжали меня с двух сторон и предупредили, что теперь я отвечаю за коня головою, и что атаман назначил через три года смотрины коня и казака. В этот момент к нам подошёл Алексей Иванович и сказал, что тем, кому я оставлю жеребёнка на воспитание, следует обращаться к нему за помощью в оформлении необходимых документов на лошадь. На этом Алексей Иванович уехал, а станичники ещё раз повторили сказанное атаманом для прочности усвоения сказанного. С этим конём была связана целая эпопея. Но она не имеет прямой связи с Балашовским училищем лётчиков.

 

Военно-воздушный факультете ВПА

 

Руководством Военно-воздушного факультета ВПА я был встречен крайне настороженно, так как откровенно признался, почему поздно написал рапорт и не выражал особого стремления попасть под их руководство. На вопросы о наличии первого разряда по спорту у меня и моей жены, о наличии у меня и у жены лауреатских степеней конкурсов художественной самодеятельности, я ответил, что у нас нет никаких спортивных разрядов и никаких заслуг в художественной самодеятельности. На моё сообщение проводивший собеседование заместитель начальника Военно-Воздушного факультета полковник Бередин А.М. с сожалением произнёс: «И вдруг вас случайно зачислят к нам на учёбу, что Вы будете делать?!». Помню глупость, произнесённую мною в ответ: « Я никогда не числился в отстающих. Если Вам нужны люди для учёбы, то Вы и так возьмёте, а не возьмёте, не много потеряете!»

Кстати, уместно напомнить, что к этому времени ещё не был создан институт заместителей командиров подразделений по политчасти (эскадрилий для ВВС) и кандидаты, поступавшие в академию с командно-штабных должностей (не с должностей политсостава), как правило, зачислялись только со второго и даже третьего заходов, доказав своей настойчивостью твёрдое стремление стать политработником. В беседе с куратором приёма на военно-воздушный факультет я с горячностью отверг вариант «следующего года» и был незамедлительно внесён в список «пассажиров полосатого рейса» (сдача полосатых матрасов на склад в обмен на проездные к прежнему месту службы). Только стечением не зависящих от меня лично ряда обстоятельств на экзамене по тактике и боевой технике мне вместо запланированной двойки заместителем начальника академии по боевой подготовке генерал-лейтенантом Ивановым была поставлена пятёрка. И я в числе немногих из числа лётного состава был зачислен слушателем академии с первого захода.

Довольно нелёгким был первый год учёбы. Постоянно возникало непреодолимое желание попасть на аэродром (на бетонку), в круг сослуживцев, членов экипажа. В состоянии ностальгии несколько раз навещал сослуживцев и однокашников в гарнизоне Остафьево. Но приходилось набивать новые алгоритмы мышления и поведения. Наиболее близкими мне по духу были Гена Плотников и Вадим Шумилин. Гена был профессиональным авиационным разведчиком, летал на Як-27р, а Вадим потомственный лётчик-истребитель из системы ПВО страны, летал на Су-9. Годом позже на учёбу на наш факультет поступили Юра Белов и Гера Якубинский. Появилась возможность общаться с близкими людьми. Из Дальней авиации на одном курсе со мной обучался Борис Александрович Васильковский, побывавший к тому времени в заграничных спецкомандировках, владевший новенькой «Волгой» и не обращавший никакого внимания на безлошадных однокашников.

Особо и много хорошего в наших судьбах и памяти оставил старшина курса майор Каболов Солтан Наликович. Лётчик-истребитель, летавший в то уже время на сверхзвуковом истребителе-перехватчике Су-9. Его природная мудрость, высочайший такт в общении и с верхами и с низами избавили многих из нас от перегрузок и неприятностей. Солтан Наликович заслуженно вырос в последующем, стал генерал-лейтенантом авиации.

В академии мне не удалось увильнуть от участия в художественной самодеятельности и даже заслужить грамоту за активное участие и высокое исполнительское мастерство от начальника академии генерал-полковника А.С Желтова. Грамоту я схлопотал за «воспоминание о своём первом участии в самодеятельности». В основу моего воспоминания лег исторический факт моего публичного позора на сцене клуба в гарнизоне Ртищево. Борис Константинов обязал меня выступить с декламацией двух стихотворений Константина Симонова на смотре художественной самодеятельности эскадрильи. Я готовился к смотру, много тренировался в каптёрке перед зеркалом, тексты заучил и знал ничуть не хуже действий при выводе самолёта из штопора. Но на сцене стушевался и текст первого стихотворения в средине вылетел у меня из головы. Суфлёр не был предусмотрен и я, кое-как доведя первое стихотворение до конца, пытался покинуть сцену, но она не имела запасного выхода, и мне пришлось бы убегать от позора через зал. Но в этот момент Боря Константинов объявил следующее стихотворение в том же исполнении. И в это время из притемнённого зала я услышал властную фразу, произнесённую полушёпотом из задних рядов зала: «Вот, гад, опять вышел!». Такая оценка мгновенно отрезвила меня и второе стихотворение я озвучил без запинки и даже говорили ребята, что с чувством и толком. За это воспоминание я и был удостоен в академии грамоты. А полковник Бередин Александр Митрофанович на собрании слушателей нашего курса, упрекая некоторых моих однокашников в пассивности в общественной жизни, сделал признание, что на собеседованиях все имели не ниже первого спортивного разряда, а жёны являлись лауреатками почти Всесоюзных конкурсов. Один только Овчаров признал на собеседовании свою бесталанность, а теперь выступает и в художественной самодеятельности и защищает спортивную честь факультета. Забегая вперёд скажу, что полковая самодеятельность в бытность мою уже в должности замполита полка занимала призовые места, а Военно-Транспортная авиация в бытность мою начальником отделения пропаганды и агитации в 1977 году заняла первое место среди объединений ВВС. Все эти достижения безусловно достигались не моими личными исполнительскими способностями, а талантами личного состава полка и ВТА в целом, поддержанными соответствующими командирами.

 

Ежегодные войсковые стажировки

 

К счастью, слушателям ВВФ предоставлялась возможность во время ежегодной войсковой стажировки иметь лётную практику. Это уже была отдушина! В 1967 году во время стажировки произошли события на Ближнем Востоке. Мне довелось принимать участие в передислокации в исходные районы боевых действий частей Смоленского корпуса Дальней авиации. Руководство части создало мне условия для подтверждения класса.

После второго курса мне довелось участвовать в подготовке к чехословацким событиям. Из частей обеспечения соединений Дальней авиации (отдельных эскадрилий) была сформирована отдельная группа на самолётах Ан-12. В состав группы вошли в качестве командиров экипажей мои однокашники по Балашовскому училищу – Саша Шевцов из Смоленска и Женя Сысоев из Винницы. Убывала группа с аэродрома Остафьево ранним утром 16 июля 1968 года. По результатам работы группы все командиры экипажей были награждены орденом Красного знамени, штурманы и помощники командиров кораблей орденом Красной звезды, остальные члены экипажей медалью «За боевые заслуги». Старший авиационной группы Сидоров Николай Павлович был награждён орденом Ленина. В состав группы уже на аэродроме Кшива в состав группы вошли три экипажа из Чкаловской (в то время ещё бригады) - Ил-18 командир Коля Тягунов, Ан-12 Леонид Соснов (ранее служивший в Остафьево) и Ан-24 фамилию командира корабля я не запомнил. На аэродроме Кшива (ПНР) утром одного из дней при смене часового на стоянке самолётов обнаружилось вскрытие аварийного люка на самолёте Ан-24 с правого борта.

Об этом доложили старшему группы для которого и был предназначен этот самолёт. Последовала команда тщательно проверить самолёт на наличие посторонних предметов с последующим облётом самолёта с наличием на борту начальника караула, разводящего и всех трёх часовых. Самолёт благополучно облетали. Потом один из часовых признался, что неосторожно прикоснулся к ручке аварийного люка с внешней стороны фюзеляжа и он (люк)… провалился внутрь самолёта. Решение на облёт принял Командующий Объединёнными Вооружёнными Силами Стран Варшавского Договора Маршал Советского Союза Иван Игнатьевич Якубовский. С его лёгкой руки мне по окончании активной фазы операции была первый раз в жизни предоставлена семейная путёвка в санаторий «Фрунзенское» в сентябре месяце вместо слушания лекций. Руководство факультета не одобрило моё курортное времяпровождение вместо занятий и задержало моё представление к награждению с аргументом, что в «туристическую поездку по Европе» я был направлен без их согласия.

После третьего курса проходил стажировку в должности заместителя по политчасти командира 128 гвардейского Краснознамённого Ленинградского полка 18 гвардейской Таганрогской дивизии в городе Паневежис (тогда) Литовской ССР.

 

Паневежис

 

В следующем 1970 юбилейном ленинском году после окончания учёбы я был назначен на должность заместителя командира полка по политической части в этот же полк. Очевидно, было учтено моё участие в событиях лета 1968 года и то обстоятельство, что мой предшественник на этой должности в тех событиях участия не принял, так как по необъяснимой причине прозевал момент ухода полка с десантом на бортах по тревоге в Чехословакию из положения постоянной боевой готовности.

На новом месте службы без затруднений вошел в строй и влился в коллектив полка, так как с некоторыми членами экипажей во время стажировки летал на выполнение специальных заданий, личному составу полка и дивизии также был знаком. К тому же в этом полку проходил службу в качестве командира корабля мой родной старший брат Виктор. Наши земные и небесные пути, наконец-то, сошлись в военно-транспортном полку, куда Виктор попал после фронтовой авиации, а я из Дальней. Авторитет Виктора в определённой мере способствовал моему мягкому вхождению в строй. Виктор хорошо летал, был неконфликтным человеком. Карьера его сложилась не совсем удачно. До перемещения в военно-транспортную авиацию он проходил службу в должности командира звена фронтовой бомбардировочной авиации, уже имел 1 класс. В период хрущёвского разгона авиации был перемещён на должность помощника командира корабля в ВТА. Когда он стал командиром корабля, путь в академию для него уже был закрыт по возрасту. К тому времени уже был дан зелёный свет продвижению по службе лётчикам-инженерам.

 

 

297

 

Весной 1974 года Главпуром было отказано руководству ВТА в перемещении меня в общие кадры для использования на командно-штабных должностях. В том же году был назначен начальником политического отдела - заместителем командира 18 гвардейской Таганрогской орденов Суворова и Кутузова 1 степени военно-транспортной авиационной дивизии, базировавшейся совместно с нашим полком в городе Паневежисе.

 

335

 

Политотдел Военно-Транспортной авиации

 

В 1976 году был выдвинут на должность начальника отделения пропаганды и агитации - заместителя начальника политического отдела Военно-Транспортной авиации. Не было горше этого участка в моей службе. Я оказался не подготовленным к выполнению возлагаемых на пропаганду в тот период времени задач. Чего стоит организация пропаганды трилогии «Малая земля», «Целина» и «Возрождение»? Бешеная в полном смысле этого слова организаторская работа была развёрнута по доведению до каждого советского человека содержания вышеупомянутых литературных шедевров. Требовалось на всех уровнях провести конференции и массу других мероприятий, в том числе персональные собеседования с каждым военнослужащим с целью, чтобы каждый увидел в этих трудах стоящие перед ним конкретные задачи и пути их решения. Каждому начальнику из управления Командующего необходимо было оказать помощь в подготовке (а фактически написании) доклада на конференции подчинённых ему служб или войск, а также подготовить выступление для каждого из них на конференциях, проводимых их начальниками. Окончательно была запущена цепная реакция по утверждению нового культа личности - неизбежного явления однопартийной правящей системы. Не найдя своего места на пропаганде, не сроднившись с трибуной как ответственным участком политработы, я в 1978 году, к явному удовлетворению моего непосредственного начальника и его приближённых, написал рапорт о перемещении меня на командно-штабную работу или об увольнении в запас при отсутствия вакансий. Политическое управление ВВС мою просьбу и ходатайство моего начальника безоговорочно поддержало.

 

Отдела кадров Военно-Транспортной авиации

 

Меня перевели на должность заместителя начальника отдела кадров Военно-Транспортной авиации. Этому способствовал командующий ВТА генерал-полковник авиации, заслуженный военный лётчик СССР Георгий Николаевич Пакилев. Георгий Николаевич был высоко эрудированным и грамотным командиром, обаятельным человеком, интеллигентом, лётчиком от Бога, не один год прослужившим в должности инструктора- лётчика. Выходец из политработников, прошедший полк и дивизию в должности заместителя по политической части, в последующем, не без участия политорганов, собравших «компромат» по нынешним оценкам приравненный бы к подвигу, был уволен досрочно в запас с ограничением в размере пенсии. До 80-летнего возраста Георгий Николаевич, перевооруживший ВТА в бытность командующим на самолёт Ил-76, успешно работал начальником отдела лётно-испытательной станции КБ имени С. В. Ильюшина.

Во времена, когда Военно-Транспортной авиацией командовал Г. Н. Пакилев, она неофициально признавалась «авиацией Длинной Руки», своеобразным подразделением МИДа. Не существовало ни одного уголка Земли, где бы не побывали экипажи ВТА. Бывали дни, когда около ста экипажей ВТА находились за пределами нашего государства и стран народной демократии. Они с честью и достоинством несли символы советского государства.

 

У меня есть основания гордиться нашими однокашниками по Балашову, которые отдали много сил и здоровья при оказании интернациональной помощи странам Азии и Африки. К таким я отношу Роберта Михайловича Урцева, командира прославленного 334 ВТАП (Псков). Немало сделал он и для повышения безопасности полётов частей ВТА в должности начальника службы безопасности этого объединения. Выдвинули его на эту должность, когда она была генеральской, а потом, к сожалению, категорию снизили, одним словом «кинули».

Работа с офицерскими кадрами, куда я был перемещён с политработы, была более динамичной, живой, позволяла принимать определённое участие в подборе и расстановке офицерских кадров объединения, солидного по объему решаемых задач, а главное полезной личному составу. В то время кадровые органы ещё были малодоступны взяткодателям, а блатные перемещения были редкостью. Основным критерием выдвижения являлись высокие профессиональные качества с учётом наличия делового авторитета у подчинённых.

Четыре года довелось мне вести работу по подготовке кандидатов на выдвижение от номенклатуры командующего и выше, осуществлять отбор кандидатов на учёбу в ВУЗы и распределять выпускников вузов, а также решать вопросы обустройства уволенных в запас по возрасту или состоянию здоровья офицеров.

 

Отдел кадров Главкомата ВВС

 

Осенью 1981 года меня переместили на равную должность - заместителя начальника отдела кадров в систему кадровых органов Главкомата ВВС. В следующем году был повышен в должности до начальника отдела, ведающего кадрами политсостава. Моим прямым и непосредственным начальником стал генерал-полковник авиации Батехин Леонид Лукич, окончивший в своё время спецшколу ВВС и Энгельсское училище лётчиков бомбардировочной авиации. У этого начальника было многое, чему следовало учиться. Обладал он высочайшей выдержкой, тактом в общении со всеми категориями личного состава: никогда никого не обрывал, выслушивал любого собеседника до конца, а потом обычно просил позволения задать несколько вопросов по существу. Органично увязывал идеологическую работу с основными задачами – повышением лётной выучки, боевой готовности и боевой способности соединений и объединений ВВС. Умело перевоплощал верховные директивные указания в нормальные деловые контакты между членами Военного совета ВВС, направляемые на улучшение морального климата в воинских коллективах и успешное решение задач Боевой подготовки.

 

337

 

Служба в ИАС

 

В 1989 году я был выдвинут на должность заместителя Главного инженера ВВС по политической части. Перемещён был по личному ходатайству Главного Инженера ВВС генерал-полковника авиации Виктора Михайловича Шишкина. Назначение для меня было неожиданным - в тесных отношениях с Виктором Михайловичем ранее не состоял, правда, доводилось бывать в составе одной группы в командировках в войсках и совместно отрабатывать отчётные доклады. Службу ИАС считаю самым светлым пятном в своём послужном списке. Личный состав службы являлся самым высокообразованным в виде ВС, персонально каждый офицер службы являлся прошедшим от техника авиационного все ступени до ответственного работника аппарата Главного Инженера ВВС. С личным составом установилось взаимопонимание. На одном из партийных собраний службы на заданный вопрос о необходимости конспектирования первоисточников в системе марксистско-ленинской подготовки я высказал своё мнение, что пора перестать пользоваться шпаргалками, и что наличие таких конспектов я не стану проверять, а буду оценивать умение опереться на труды классиков при выступлениях на семинарских занятиях. Мнение моё было воспринято положительно, но на следующей неделе мне пришлось его более расширенно обосновывать в верхах. Было признано разрешительным порядком провести в качестве эксперимента только в ИАС ВВС, но с обязательной проверкой на итоговой проверке силами вышестоящего политоргана. Итоговую проверку все группы сдали с оценкой отлично, то есть подтвердили высокий интеллектуальный уровень личного состава службы. Я благодарен всем за понимание важности эксперимента. По итогам года я получил повышение в звании, что отношу к заслугам всего коллектива службы. Представил меня к присвоению звания Виктор Михайлович Шишкин, скромнейший генерал, высокоэрудированный инженер. Большего распространения наш эксперимент не получил по причине свёртывания марксистско-ленинской учёбы в Вооружённых Силах. Помню, однажды зайдя к Виктору Михайловичу, я застал его в глубоком расстройстве. На вопрос о том, что в ИАС произошло что-то такое, о чём я не должен знать, командир ответил, что не всем же необходимо расстраиваться из-за произошедшей катастрофы самолёта ТУ-16 в Тарту по вине какого-то разгильдяя-техника. Когда стали полностью известны условия, в которых произошла катастрофа, я усомнился в утверждении начальника службы безопасности полётов генерал-полковника авиации Е.Русанова Главнокомандующему ВВС о том, что по вине инженерно-технического состава на самолёте оказался рассоединённым с рулевой тягой один из элеронов. Самолёт накануне был облётан и находился на базе хранения. По условиям договора СНВ-2, ограничивающим количество дальних бомбардировщиков в европейской части СССР на определённую дату, группа самолётов с базы хранения на аэродроме Тарту подлежала перегонке на базу хранения в Семипалатинск. Сроки исполнения поджимали вплотную. Базировавшийся на аэродроме Тарту полк уже имел на вооружении самолёты Ту-22 последних модификаций, но перегонку группы самолётов Ту-16 было поручено произвести силами местного полка. Лётный состав в определённой степени уже утратил навыки пилотирования самолёта Ту-16. Погода 14 ноября 1990 года на взлёте была следующая: мокрый снег, ветер справа под 90 градусов силой 12-15 м/с., полоса скользкая, обледенелая, нижняя граница облаков 120-150 метров. Пилотировал самолёт командир аэ подполковник Хакимов Ф.С. Самолёт после отрыва резко перешёл в набор высоты с последующим накренением и сваливанием на крыло. Командир и три члена экипажа погибли. Мне раньше доводилось летать с аэродрома Тарту, все мы помним катастрофу нашего однокурсника капитана Юры Борисова, свердловского спеца и гордости нашего выпуска, чемпиона Воронежского округа по лыжам, ставшего в числе первых из нас командиром корабля. Произошла катастрофа 11 августа 1964 года. Борисов взлетал с этим же курсом, но с грунта с полным полётным весом…после отрыва в самом конце грунтовой ВПП в наборе высоты накренился, зацепил крылом деревья и свалился. Бывая на этом аэродроме, я пару раз навещал место падения и оставлял полевые цветочки. По докладам с места происшествия самолёт Хакимова лежал на месте падения самолёта Юры Борисова и капитана Лаврентьева В.В., который также при взлёте с аэродрома Тарту 5 февраля 1982 года потерпел катастрофу на самолёте ТУ-16 с проверяющим подполковником Кунавиным А. И. на борту, в условиях погоды, аналогичной с катастрофой Хакимова Ф. С. 14.11.1990 года. То есть в обоих случаях отрыв от земли при двух предшествующих катастрофах происходил во втором режиме полёта. Помня обстоятельства предшествующих катастроф на аэродроме Тарту, я доложил Виктору Михайловичу Шишкину о необходимости поднять в лаборатории в 13 ГосНИИЭРАТА в Люберцах материалы расследования катастроф Борисова и Лаврентьева и сверить с только что произошедшей катастрофой. Расследование подтвердило исправность техники и ошибку в технике пилотирования, приведшую к катастрофе. Начальник службы безопасности был посрамлён в скоропалительности доклада, а Главнокомандующий ВВС в какой-то мере реабилитировал ИАС.

 

Довелось мне служить под руководством преемника Виктора Михайловича – генерал-лейтенанте авиации Матвееве Геннадии Николаевиче. У нас установились хорошие служебные и семейные отношения. Уволены из Вооружённых сил мы одним приказом Министра обороны генерала армии Грачёва без предварительного проведения бесед.

Объявили Геннадию Николаевичу об увольнении из кадров в день смерти жены Виктории Андреевны, с которой он прожил счастливую жизнь с курсантских лет. К глубокому сожалению Виктора Михайловича и Геннадия Николаевича уже нет среди нас. Хорошие люди вероятно и всевышнему нужны. Лежат недалеко друг от друга на Троекуровском кладбище города Москвы три Главных инженера Военно-Воздушных Сил СССР: генерал-полковник авиации Скубилин В.З., генерал- полковник авиации Шишкин В.М., генерал-лейтенант авиации Матвеев Г.Н. – последний Главный Инженер ВВС СССР.

 

Помощник Главнокомандующего ВВС

 

В 1991 году офицерским собранием ИАС я был рекомендован Главнокомандующему ВВС к назначению на должность помощника (в последующем трансформированную в заместителя) Главнокомандующего ВВС по воспитательной работе, который поддержал рекомендацию, и я был назначен на эту должность.

 

В конце 1992 года приказом Министра обороны Грачёва П.С. в составе команды из 21 генералов ВВС был без предупреждения уволен в запас. Этим приказом были уволены генералы, не выбросившие по команде сверху партийные билеты. Среди них были и крупные учёные, единственные по своему интеллекту и знаниям в стране (а возможно и в мире), в том числе светило мирового уровня в области психофизиологии лётного труда, настоящий академик (действительный член Академии Педагогических Наук), генерал-майор медицинской службы Владимир Александрович Пономаренко, начальник исследовательского испытательного Института авиационной и космической медицины и ряд других светлых личностей. В новой России они оказались лишними.

 

Помощник депутата Государственной Думы

 

С 1993 года по настоящее время являюсь помощником депутата Государственной Думы, генерал-майора авиации Безбородова Николая Максимовича, бывшего начальника Курганского высшего военно-политического авиационного училища, военного лётчика-инструктора, вертолётчика 1-го класса. Входил и вхожу по представлению депутата в создаваемые в Государственной Думе рабочие группы по разработке законопроектов по вопросам социальной защиты военнослужащих и членов их семей, чернобыльцев, ветеранов подразделений особого риска и пострадавших в результате других радиационных и техногенных катастроф и аварий. Занимаюсь общественной и ветеранской работой, член совета ветеранов подразделений особого риска Российской Федерации, московского городского совета ветеранов особого риска, почётный ветеран города Москвы.

 

О роли политорганов

 

На этом можно и завершить свои воспоминания. Но сегодня, когда многие из нас уже закончили активную фазу своей деятельности и никто не знает, сколько запасных зарядов осталось в индивидуальном патроннике, часто подсознательно перед самим собой возникает вопрос: «Прожил ли ты дарованную тебе всевышним жизнь, как мечтал в детстве и юности? Не изменил ли своим мечтам? Если изменил, по каким мотивам? Был ли всегда справедлив по отношению к своим ближним, подчинённым и сослуживцам в том числе?» В силу того, что я был заместителем командира полка и дивизии по политчасти, а затем одним из руководителей в политаппарате ВТА и Главного Командования ВВС Советского Союза, хочу сказать о роли заместителей командиров по политической части в Вооружённых силах Советского государства. Мне самому довелось пережить немало горьких минут, находясь в этой системе и добровольно покинуть её, осознавая свою ненужность на этом поприще. Не смею утверждать, что политорганы не имели недостатков в своей деятельности. В моём понимании это были бочки с мёдом, к сожалению, не без ложек дёгтя. Я не могу претендовать на роль судьи или адвоката в оценке роли партии и её структур в войсках - политорганов в силу неизбежности субъективных оценок. Этот вопрос нельзя отнести к воспоминаниям о Балашове. Проблема объективной оценки роли политорганов ещё не вызрела, еще не созданы условия для такой оценки. Но каждый из нас помнит, что в бытность политорганов наши казармы не захлёстывала дедовщина, не было массовых случаев рукоприкладства к подчинённым, ни один военнослужащий не ложился спать голодным и не заступал в караул зимой без тулупа и валенок.

Смею надеяться, что в бытность свою нахождения в должностях политсостава находил полное понимание своей деятельности у командира 128 гвардейского Краснознамённого полка в последующем генерал-лейтенанта авиации Геннадия Фёдоровича Шинкаренко, командира 18 гвардейской дивизии в последующем генерал-лейтенанта авиации Михаила Павловича Заика, командующего ВТА генерал-полковника авиации Георгия Николаевича Пакилева, личного состава 128 полка, 18 дивизии и Главного инженера ВВС, а также генерала армии Петра Степановича Дейнекина. С ними я поддерживаю нормальные отношения и в наши дни.

За время моей четырёхлетней работы замполитом полка ни один человек не был осужден военным трибуналом, 18 выпускников лётных училищ, прибывших при мне в полк, закончили военные академии и возглавили части и соединения ВТА. Алексей Ипполитович Безруких, с которым мне довелось летать по международным трассам без переводчика в процессе служебной деятельности, в последующем в течение восьми лет возглавлял родное нам Балашовское высшее авиационное училище лётчиков, Володя Шипунов стал флаг-штурманом ВТА, Борис Батура стал начальником штаба 23 Воздушной армии. А ещё 10 офицеров 128 полка избрали пройденный мною путь, окончили ВПА им. В.И. Ленина, стали политработниками: В.Почуйкин, Г.Назариков, З.Зиганшин, В.Мунтян, Виталий Безруких (родной брат Алексея Ипполитовича), В.Крикунов, А. Пахомовский, Н.Гомель, И.Лукьянчук, А.Матвеев. С ними мне также довелось летать в составе одного экипажа на выполнение спецзаданий, на учениях или в качестве инструктора. Я их прекрасно знал по совместной службе как честных, умных, инициативных, преданных делу вооружённой защиты Родины людей. Отбирались они для поступления в академию только по деловым качествам и дальнейшей своей успешной службой оправдали мои надежды и пользовались уважением у личного состава.

Особо стоит напомнить, что не все заместители по политической части имели право руководить партийными организациями. Ими в армии согласно соответствующей инструкции ЦК КПСС имели право руководить только политические органы, и если заместитель по политической части не являлся начальником политоргана, то никакое руководство партийными организациями части он осуществлять не имел права. Значительная часть заместителей командиров частей по политчасти не являлась начальниками политорганов и руководить работой партийных организаций не имела полномочий, но кое-где настырно к такому руководству стремилась. К сожалению, не все командиры в полной мере понимали этот механизм субординации и своё положение единоначальника, и иногда «прогинались» перед политработниками.

Вспоминаю один случай, рассказанный мне бывшим командиром полка. При первой встрече вновь назначенный начальник политического отдела полка – заместитель командира полка по политической части в звании майора, прибывший по выпуску из ВПА, заявил командиру полка, что он прибыл как представитель ЦК и не является подчинённым командира полка. На что командир полка спросил: «А кто Вам будет писать представление на звание?». Последовал ответ: «Вы». Командир полка сказал, что он имеет право представлять к присвоению очередных воинских званий только подчинённых ему военнослужащих, «а на Вас, наверное, напишут в ЦК». Так знающий субординацию взаимоотношений с политорганами командир в один момент поставил на место хамовитого начинающего политработника.

К счастью, мне с командирами в жизни повезло. Никогда между нами не возникали конфликты или непреодолимые разногласия по вопросам службы. Ни разу не возникала дилемма «летать при метеоминимуме или проводить в это время плановые политзанятия?» Или о месте замполита при построении полка. Главным было состояние боевой готовности, а провести политзанятия можно при любой погоде, тогда как минимум погоды «приходится ловить». В моем понимании командир и замполит – это две стороны одной медали. Я всегда стремился, чтобы мой командир был грамотнее, эрудированнее, дальновиднее и даже красивее других командиров. При этом не могу утверждать, что мои командиры были всеобщими любимцами личного состава. По определению командир не может претендовать на это звание, поскольку он является органом принуждения. Он оценивается по другой шкале, по шкале справедливости и порядочности. А замполиту приходится постоянно ощущать на себе степень уважения личным составом и искать пути поддержания хороших контактов с подчинёнными. Иногда ему отводится функция демпфера - между командиром и личным составом. Поэтому я не имел привычки вызывать кого-либо в служебный кабинет для «проработки». Мне лучше всего удавалось устанавливать контакты с офицерами на их рабочих местах. С лётным составом, будучи инструктором, планировал полёты в составе одного экипажа, а во время дозаправки решал возникавшие вопросы. Вспоминаю один эпизод в городе Паневежисе. В выходные дни дважды подряд по вызову комендатуры забирался из дома бортовой техник корабля по причине употребления спиртных напитков и буйства. В комендатуре вёл себя весьма корректно и утром в воскресенье отпускался комендантом домой. Мне представилось полезным слетать на его самолёте в очередной лётный день. Во время перерыва на дозаправку мы отошли за хвост самолёта в лес, перекурили. И здесь я у него спросил: «Анатолий Трофимович, чем Вам понравилось проводить ночь на воскресенье в комендатуре в качестве задержанного.?» Последовало объяснение, что к нему из Тамбова приехала мать жены и в ходе выяснения соответствия его как мужа её дочери происходили размолвки, в ходе которых тёща вызывала комендатуру. На вопрос, а зачем же при этом употреблять спиртное? - Он ответил, что поллитра ставит всегда тёща, а проигнорировать это событие ему тяжеловато. Он подтвердил, что распивают эту бутылку он с тёщей на равных. Затем тёща начинает внушать ему, что он «технота» не достоин и мизинца её дочери, закончившей пединститут и работающей старшей пионервожатой в школе. Он не соглашается, ссылаясь на полное взаимопонимание с супругой, подтверждением чего является наличие в семье двоих мальчишек как две капли воды похожие на папу. После этого тёща звонит в комендатуру и его забирают из дома, а утром отпускают домой. Проанализировав обстановку, я попросил его уклониться от употребления спиртного в очередной раз. После некоторого колебания он слабо пообещал «Постараюсь! Но трудно!». Перед выходными я договорился с комендантом, чтобы при очередном вызове он привлёк к поездке и милицию. Договорился и с начальником горотдела милиции о целесообразности проверки тёщи при очередном вызове на употребление спиртного, а также на наличие временной прописки. Схема сработала. Милиционеры попросили прописку, её не оказалось и ей было предложено убыть с ними. Отличник народного образования не стерпела такого предложения и нелитературно выразилась в адрес представителей власти, что было немедленно зафиксировано как оскорбление при исполнении служебных обязанностей, да ещё в нетрезвом состоянии. Решением суда тёща была определена на 15 суток за мелкое хулиганство. Анатолий Трофимович прошедший благополучно тест на дутье в трубочку задержанию не подвергался. Мелкую хулиганку ранним утром начали выводить на уборку улиц в районе домов военнослужащих под присмотром милиции. На третий день в контакте с судьей выяснилось, что арестованная не ест, не спит и ведёт себя очень подавленно. Было договорено, что надо отпускать на волю. Прошло несколько лет, я убыл к новому месту службы и при случайной встрече в командировке мне довелось встретить Анатолия Трофимовича. Поговорив о полковых новостях он сообщил мне, что проведенное мероприятие пошло на пользу. Несколько лет «маман» не навещала его семью, а вот уже пару лет приезжает и он в ней души не чает.

Предоставленными мне дисциплинарными правами я воспользовался только один раз, когда пришлось объявить строгий выговор пропагандисту полка. Но это взыскание не задержало присвоение ему очередного воинского звания, а также выдвижению по службе в возглавляемый в то время мною политотдел дивизии.

В бытность, когда я исполнял обязанности начальника отдела кадров политического управления Военно-Воздушных сил СССР, значительная часть нелетающих политработников была недовольна позицией политуправления, которая заключалась в следующем:

- на должности заместителей командиров эскадрилий, полков и дивизий по политчасти выдвигались только кандидаты из числа офицеров лётного состава (лётчики или штурманы), имевшие высокий уровень профессиональной подготовки - как правило первый класс лётчика или штурмана (на 01.01.1988 года 92% были специалистами лётного профиля первого класса, а остальные второго класса. В Афганистане все заместители командиров полков и эскадрилий по политической части летали на боевые задания в качестве ведущих групп).

- политорганы и политаппараты комплектовались офицерами, имеющими практический опыт партийной и воспитательной работы с личным составом; а комсомольские работники до перехода на партийную работу или в аппараты политорганов должны были обязательно получить практический опыт работы с личным составом в должностях заместителей командиров рот или батальонов по политической части.

 

Надежды на перестройку

 

Не могу не высказать своё мнение об отношении некоторой части политсостава к перестройке. Многие политработники в повседневном общении с военнослужащими испытывали на себе в первую очередь накапливающееся со временем недовольство личного состава окружавшей действительностью, наиболее остро чувствовали необходимость перемен в жизни страны и в нормах партийной жизни, понимали необходимость демократизации основ государственного строя, высказывали в определённой форме свои предложения по этой проблеме, относились к перестройке с большими надеждами, желали перемен.

 

Для многих из них иллюзии на улучшение положения в стране испарились при наблюдении по каналам CNN стрельбы из танковых орудий по демократически избранному законодательному органу страны в октябре 1993 года. С этого дня в нашей стране с ростками демократии было покончено. Они были расстреляны и растоптаны на многие годы, страна отдана на разграбление олигархам с двойным «дном». Утвердился на годы авторитаризм. В результате борьбы за власть могущественное ранее государство оказалось отброшенным во мрак, а большинство населения страны познало нищету.

Началось массовое увольнение политработников. Сегодня процедуру их упразднения из армейских структур смело можно сравнивать с периодом средневековой инквизиции. Изгонялись политработники в одно касание без прохождения медицинского освидетельствования и безо всяких предупреждений. Просто при входе на служебную территорию отбирался пропуск в обмен на обходной лист, даже личные вещи приходилось просить сослуживцев вынести за территорию части.

Устроиться на работу бывшему политработнику даже в охранные структуры было невозможно. Часто в СМИ в выступлениях «демократов», недавно выбросивших партийные билеты (или припрятавших их на всякий случай), шли победные реляции о количестве уволенных генералов-политработников. «Лицензии на отстрел» политработников, особенно генералов выдавались безоговорочно всяким проходимцам.

К самому глубокому огорчению некоторым отдельным из вчерашних замполитов довелось услышать из уст своих командиров-единоначальников злобное шипение…«Кончилась Ваша власть!». Фактически такой командир предавал своего ближайшего подчинённого, каждодневно работавшего под его руководством и по утвержденным им же самим планам. Подобные признания являются подтверждением прежде всего своей непорядочности, несостоятельности и двуличия.

 

Главком ВВС Дейнекин П.С.

 

В годы службы мне доводилось служить в одной части с нашими выпускниками Балашовского училища. Проходя службу в Семипалатинском регионе, к нам в гарнизон после стажировки в «Аэрофлоте» прибыли Виктор Титаренко и Виктор Моргунов. Особо тесно, но непродолжительное время, мне довелось служить под прямым и непосредственным руководством Петра Степановича Дейнекина. До моего последнего назначения по службе на должность помощника Главнокомандующего Военно-Воздушными силами по работе с личным составом мне ни разу не довелось служить совместно или под началом Петра Степановича. Случались мимолётные встречи на сборах или учениях или при посадках на промежуточных аэродромах.

После августовских событий 1991 года (ГКЧП) политработники оказались не у дел. Все, у кого имелась выслуга лет для получения пенсии, немедленно увольнялись. Выслуги у меня для ухода на пенсию к тому времени хватало на двоих с сыном.

 

338

 

И я был морально готов к увольнению в запас, написал рапорт, но решением комиссии по упразднению политорганов под руководством генерал-полковника Волкогонова Д. А. я был оставлен в кадрах. На офицерском собрании Военно-Воздушных Сил (проводилось перед Всеармейским офицерским собранием) Пётр Степанович выставил мою кандидатуру на должность помощника ГК ВВС по работе с личным составом и получил согласие на моё назначение. В предварительной беседе перед моим назначением Пётр Степанович задал мне один вопрос: «Что считаете главным в работе на предлагаемом Вам участке?». Я ответил: «Сохранение уважаемых личным составом офицерских кадров!»

Кстати, надо упомянуть, что на состоявшемся ранее собрании офицерского состава Службы Главного инженера ВВС, где я служил в то время, было принято решение: « Рекомендовать ГК ВВС и офицерскому собранию ВВС на должность помощника ГК ВВС по воспитательной работе Овчарова В.Д.». Недолго мне довелось служить под непосредственным руководством Петра Степановича, но это был насыщенный каждодневными событиями период. Событиями, проверявшими руководителей на зрелость, самостоятельность и ответственность за судьбы государства Российского. Много бессонных ночей, в том числе и в рабочем кабинете, пришлось на моих глазах провести Петру Степановичу. Рушилось государство и его родные Военно-Воздушные Силы. Постоянно шли грозные директивы об ускорении «реформирования» (путём почти полного уничтожения) боевых объединений и соединений с сокращением боевой техники и личного состава. Большое надо было иметь сердце, чтобы пережить эти времена и как можно меньший урон нанести любимому виду Вооружённых сил, любимому с юношеских лет. Я не был посвящён во все поступавшие указания, но понимал, что всё сводилось к полной утрате боеспособности ВВС. Благодаря многогранному складу характера и врожденным дипломатическим способностям Петру Степановичу удавалось продолжительное время сохранять боевой потенциал Военно-Воздушных Сил. Исторически подтверждено, что генерал армии Дейнекин П.С. при вступлении в должность Главнокомандующего ВВС принял 23 авиационных дивизии и сдал новому Главкому через 8 лет реформирования армии 23 авиационные дивизии, сократив только четыре полка фронтовой авиации на однодвигательных летательных аппаратах, не уменьшив при этом количество лётного состава, входящего в боевой расчёт.

Видя неподатливость, проявляемые Главкомом ВВС по сокращению боевого состава ВВС, руководство Министерства Обороны добилось согласия Президента Российской Федерации на увольнение его (летавшего в то время на всех основных типах самолётов, стоявших на вооружении ДА страны) из рядов Вооружённых сил. Никому другому из Главкомов видов Вооружённых сил не выпала такая горькая доля в течение почти восьми лет в период «подвижки шельфов» стоять у штурвала в любой момент готового сорваться в штопор механизма функционирования Военно-Воздушных Сил России.

Последующие события полностью подтвердили вышесказанное мною. С приходом нового Главкома ВВС, прибывшего из другого вида Вооружённых сил, достижение поставленных верхами целей было облегчено до полного безумия, наглядный пример тому - уничтожение Качинского высшего училища лётчиков – колыбели российской авиации. Вскоре и другие авиационные раритеты пошли незамедлительно под снос на радость нашим недоброжелателям.

 

294

 

Период распада

 

При распаде Советского Союза в сложном положении оказались военнослужащие, проходившие службу на территориях вновь возникших государств. Министерством обороны была направлена шифртелеграмма, рекомендовавшая военнослужащим бывшего СССР искать покровительства у новых постсоветских властей с принятием новой присяги. Пётр Степанович дал команду Управлению кадров ВВС срочно сформировать рабочие группы и выехать во все суверенные государства (осколки распавшегося СССР) и провести беседы со всеми военнослужащими, изъявившими желание остаться в Вооружённых силах новых государств, с обязательным заполнением листов собеседования. В это же время во все объединения, оставшиеся за пределами России, Пётром Степановичем была направлена шифровка. Всем желающим служить в ВВС России предлагалось известить об этом кадровые органы. «Мы Вас ждём, сами не жируем, но лучше в тесноте да не в обиде!». И многие военнослужащие вернулись под знамёна ВВС России, есть в их рядах и выпускники Балашовского ВАУЛ 1957 года.

Бурное было время! Возможно, в памяти наших однокурсников сохранился эпизод с перелётом из Украины в Россию шести фронтовых бомбардировщиков Су-24 с полковым Боевым Знаменем 25 бомбардировочного авиационного полка, которое под комбинезоном привёз в Россию один из лётчиков перелетевшей группы. Перелёт организовал и осуществил полковник Александр Чёрный, а Боевое Знамя повязал на торс пилота начальник штаба полка Александр Криштопоня. Перелёт был осуществлён в сложнейших метеоусловиях, накануне встречи в Минске Президентов России Б.Н. Ельцина, Украины Кравчука и Белоруссии Шушкевича, чуть ранее разваливших СССР. Кравчуку пришлось помалкивать о победных реляциях, так как в те же дни десантники из Черкасс также заявили о намерении пробиваться в Россию своим ходом.

Непосредственную информацию о возможности перелёта группы Су-24 имел только Флаг-Штурман ВВС, Заслуженный Военный Штурман СССР, генерал-лейтенант авиации Шабунин Александр Иванович. Интересен фрагмент радиообмена ведущего группы СУ-24 Александра Чёрного с руководителем полётов на запасном аэродроме Шаталово, где самолеты произвели посадку. Руководитель полётов заранее не был извещён о прибытии группы, но все средства посадки держались по команде с ЦКП Главного Штаба ВВС во включенном состоянии. Для руководителя полётов оказалась неожиданной ситуация, когда на обрезе индикатора обзорного радиолокатора появилась засветка цели, а затем установленным позывным аэродрома Шаталово были запрошены условия погоды. Руководитель полётов запросил: «Куда Вы направляетесь?» И вдруг услышал: «Домой! На Родину!». Наступило полное смятение, а в это время на обрезе локатора выползла ещё одна цель, и ещё одна. Руководитель запросил: «А вас большая группа?» И услышал: «Сегодня не очень, а завтра будет больше!» Руководитель дал условия посадки ведущему группы, который после заруливания руководил посадкой остальных экипажей.

В ночных известиях тогдашней телепрограммы ТСН прозвучало информационное сообщение: «Сегодня ночью на одном из подмосковных аэродромов произвела посадку группа в составе шести фронтовых бомбардировщиков Су-24 ВВС Украины с Боевым Знаменем полка». Все члены перелетевших экипажей подтвердили верность данной при вступлении в ряды ВС присяге и продолжили службу в ВВС России. Нелегко было вывезти из Староконстантинова семьи «перелётчиков». Вариант с посадкой на аэродром Староконстантинов Ил-76 грозил их задержанием в качестве заложников до возврата Су-24. Агентура подтверждала такой вариант. И тогда в ночь на 1 марта 1992 года на территорию Украины с территории Белоруссии в Староконстантинов отправились 6 КамАзов, которые вывезли членов семей «перелётчиков» и их домашние вещи с Украины, а далее на 3 Ил-76 с территории Белоруссии они прибыли в Кубинку. Вещи разместили на складах, а члены семей после оформления заграничных паспортов через 2 дня убыли к месту службы своих мужей в одну из групп войск.

 

342

 

Эпилог

 

В заключение хочу сказать, что я горжусь тем, что являюсь выпускником Балашовского ВАУЛ 1957 года. Горжусь каждой ступенькой пройденной службы, горжусь многими своими однокурсниками по училищу. Наш спецовский выпуск, несмотря на хрущёвский разгон, на увольнение в Аэрофлот части выпускников, на «остафьевский капкан для перворазрядников» - дал хороший резерв кадров, особенно для Дальней Авиации. Наши однокашники водили стратегические корабли, командовали эскадрильями, полками, дивизиями, Воздушными армиями, а Пётр Степанович Дейнекин многие годы был Главнокомандующим Военно-Воздушными Силами Российской Федерации, что даёт нашему выпуску признание и делает высокую честь. Особым пластом обозначился наш спецовский выпуск 1957 года из Балашовского военного авиационного училища лётчиков в истории Военно-Воздушных Сил Союза Советских Социалистических Республик, подтвердив устоявшуюся закономерность, что выпускники специальных школ Военно-Воздушных Сил составляли элиту ВВС.

 

В первой редакции эта статья опубликована в книге «В глубине неба», посвященной воспоминаниям выпускников Балашовского военного авиационного училища лётчиков (1957 года).